творческие проекты и программы
афиша событий культуры в Тольятти
 
06.05.2013 (17:58)
БЕЛЫЕ РЫЦАРИ ПЕРА: Иван Савин
БЕЛЫЕ РЫЦАРИ ПЕРА: Иван Савин
С неизменным восторгом и наслаждением я читаю стихи лучших белогвардейских поэтов: Ивана Савина, Николая Туроверова, Арсения Несмелова. Вот кого бы я с удовольствием назвал своими литературными пращурами, хотя, конечно, значение в моей жизни моих прямых учителей Александра Блока и Марины Цветаевой невозможно переоценить. 
 
Однако, с творчеством этих блистательных белогвардейских поэтов я познакомился уже после того, как были написаны мои главные стихи, в том числе и бело-монархические. Кроме трёх вышеперечисленных авторов белогвардейские стихи писали Сергей Сергеевич Бехтеев, та же Марина Цветаева и многие другие, но Савин, Туроверов и Несмелов для меня самые яркие и запоминающиеся, а кроме того, они – мужчины, непосредственные участники гражданской войны и контр-революции. А Марина Ивановна написала белогвардейские стихи со своих, чисто женских позиций. 
 
Мужской взгляд мне, разумеется, ближе. Я специально дам здесь минимум биографической информации о поэтах: о их жизненных путях-дорогах Вы, дорогой читатель сайта «Древо Поэзии», без труда можете узнать, набрав их имена в любой поисковой системе. Мне в первую очередь хочется обратить Ваше внимание на эстетику и поэтику их творчества.
 
 

 

БЕЛОГВАРДЕЙСКОЕ СОЛНЦЕ РУССКОЙ ПОЭЗИИ
 
Иван Иванович Савин (Саволайнен) – замечательный поэт, прозаик и публицист. По отцу он финн, по матери полугрек-полумолдаванин. Сколько в нём было процентов русской крови?.. Но он родился с душой истинно русского человека. У него было трое братьев и трое сестёр. Все они погибли в кровавое большевистское лихолетье. Самым большим «долгожителем» оказался сам поэт, доживя аж до 27 лет! Он умер в Финляндии от заражения крови в результате неудачной операции. В гражданскую войну он служил простым солдатам в уланских частях Добровольческой армии генерала Деникина и барона Врангеля. Савин является автором блестательной прозы. Лучший его рассказ: «Пасхальный жених». Это самый мастерский и самый утончённый рассказ Ивана Савина. Он вызывает у меня сильное эстетическое наслаждение.
 
 
Лирическое творчество Ивана Савина (Саволайнена) – это в высшей степени рыцарская поэзия! Иван Савин это очень техничный автор, истинный мастер своего поэтического ремесла.  Стихотворение «Оттого высоки наши плечи… » это гранитно написанное стихотворение, с большим вкусом и с литературной харизмой. Стихотворение проникнуто духом воинственности и любви к своей Родине – к России. Автор пишет от имени всех литераторов-белогвардейцев, которые сначала крестят святым словом, но вслед за ними придёт воин и «покрестит» мечём подлого и коварного врага. В его стихах массово присутствуют сцены боя, эпизоды сражения с неприятелем. 
 
Ивану Савину присуще воспевание ратного долга и мужества, героизма на поле брани, самоотдачи и самопожертвования. У Ивана Ивановича присутствует ненависть к подлому разорителю родной земли. Большевиков участники белого движения называли «внутренние оккупанты». Это удивительно меткое определение. Против Комисаров добровольцы действительно сражались как против оккупантов – лютых врагов и поработителей собственного народа. « …шут нарядный Увьет цветами – русский бунт, Бессмысленный и беспощадный… ». В этих строчках Иван Савин предсказал появление на российском литературном небосклоне таких деятелей как Маяковский, Горький, Демьян Бедный, Фурманов и Гайдар
 
После падения белого движения и окончательного прихода к власти красных, вся дореволюционная история России будет изолгана, изгажена, зашельмована. В компании травли своей собственной истории и её деятелей приняли участие и советские литераторы. Нечистоплотное и бессовестное обманывание собственного народа – вот важнейшая политика, которую проводили большевики по отношению к людям. О творчестве и личности Ивана Савина был очень высокого мнения Иван Алексеевич Бунин
 
Самое красивое и утончённое стихотворение: «Помните? Хаты да пашни». В этом стихе Иван Иванович показал себя как истинно гениальный русский поэт. В нём изображены такие тончайшие, упоительные, мастерские картины, которые можно найти, пожалуй, только у Александра Блока и Николая Гумилёва. Божественное стихотворение! Здесь есть такое тихое созерцание, такое любование природой, её неземными красотами. Творчество Ивана Савина надо обязательно включить в школьную программу. Он может научить молодёжь законам чести, благородства, служения Отечеству и высочайшего литературного мастерства.
 
 
*   *   *
 
Оттого высоки наши плечи,
А в котомках акриды и мед,
Что мы, грозной дружины предтечи,
Славословим крестовый поход.
Оттого мы в служенье суровом
К Иордану святому зовем,
Что за нами, крестящими словом,
Будет воин, крестящий мечом.
Да взлетят белокрылые латы!
Да сверкнет золотое копье!
Я, немеркнущей славы глашатай,
Отдал Господу сердце свое…
Да придет!.. Высокие плечи
Преклоняя на белом лугу,
Я походные песни, как свечи,
Перед ликом России зажгу.
1923
 
 
Первый бой
 
Он душу мне залил метелью
Победы, молитв и любви…
В ковыль с пулеметною трелью
Стальные легли соловьи.
У мельницы ртутью кудрявой
Ручей рокотал. За рекой
Мы хлынули сомкнутой лавой
На вражеский сомкнутый строй.
Зевнули орудия, руша
Мосты трехдюймовым дождем.
Я крикнул товарищу: «Слушай,
Давай за Россию умрем».
В седле подымаясь, как знамя,
Он просто ответил: «Умру».
Лилось пулеметное пламя,
Посвистывая на ветру.
И чувствуя, нежности сколько
Таили скупые слова,
Я только подумал, я только
Заплакал от мысли: Москва…
1925
 
 
*   *   *
 
Любите врагов своих… Боже,
Но если любовь не жива?
Но если на вражеском ложе
Невесты твоей голова?
Но если, тишайшие были
Расплавив в хмельное питье,
Они твою землю растлили,
Грехом опоили ее?
Господь, упокой меня смертью,
Убей. Или благослови
Над этой запекшейся твердью
Ударить в набаты крови.
И гнев Твой, клокочуще-знойный,
На трупные души пролей!
Такие враги – недостойны
Ни нашей любви, ни Твоей.
1924
 
 
Корнилову
 
В мареве беженства хилого,
В зареве казней и смут,
Видите – руки Корнилова
Русскую землю несут.
Жгли ее, рвали, кровавили,
Прокляли многие, все.
И отошли, и оставили
Пепел в полночной росе.
Он не ушел и не предал он
Родины. В горестный час
Он на посту заповеданном
Пал за страну и за нас.
Есть умиранье в теперешнем,
В прошлом бессмертие есть.
Глубже храните и бережней
Славы Корниловской весть.
Мы и живые безжизненны,
Он и безжизненный жив,
Слышу его укоризненный,
Смертью венчанный призыв.
Выйти из мрака постылого
К зорям борьбы за народ,
Слышите, сердце Корнилова
В колокол огненный бьет!
1924
 
 
*   *   *
 
Все это было. Путь один
У черни нынешней и прежней.
Лишь тени наших гильотин
Длинней упали и мятежней.
И бьется в хохоте и мгле
Напрасной правды нашей слово
Об убиенном короле
И мальчиках Вандеи новой.
Всю кровь с парижских площадей,
С камней и рук легенда стерла,
И сын убогий предал ей
Отца раздробленное горло.
Все это будет. В горне лет
И смрад, и блуд, царящий ныне,
Расплавятся в обманный свет.
Петля отца не дрогнет в сыне.
И, крови нашей страшный грунт
Засеяв ложью, шут нарядный
Увьет цветами – русский бунт,
Бессмысленный и беспощадный…
1925
 
 
*   *   *
 
Кто украл мою молодость, даже
Не оставил следа у дверей?
Я рассказывал Богу о краже,
Я рассказывал людям о ней.
Я на паперти бился о камни.
Правды скоро не выскажет Бог.
А людская неправда дала мне
Перекопский полон да острог.
И хожу я по черному свету,
Никогда не бывав молодым,
Небывалую молодость эту
По следам догоняя чужим.
Увели ее ночью из дому
На семнадцатом детском году.
И по-вашему стал, по-седому,
Глупый мальчик метаться в бреду.
Были слухи – в остроге сгорела,
Говорили пошла по рукам…
Всю грядущую жизнь до предела
За года молодые отдам!
Но безмолвен ваш мир отсиявший.
Кто ответит? В острожном краю
Скачет выжженной степью укравший
Неневестную юность мою.
1925
 
 
Брату Борису
 
Не бойся, милый. Это я.
Я ничего тебе не сделаю.
Я только обовью тебя,
Как саваном, печалью белою.
Я только выну злую сталь
Из ран запекшихся. Не странно ли:
Еще свежа клинка эмаль.
А ведь с тех пор три года канули.
Поет ковыль. Струится тишь.
Какой ты бледный стал и маленький!
Все о семье своей грустишь
И рвешься к ней из вечной спаленки?
Не надо. В ночь ушла семья.
Ты в дом войдешь, никем не встреченный.
Не бойся, милый, это я
Целую лоб твой искалеченный.
1923
 
 
Брату Николаю
 
Мальчик кудрявый смеется лукаво.
Смуглому мальчику весело.
Что наконец-то на грудь ему слава
Беленький крестик повесила.
Бой отгремел. На груди донесенье
Штабу дивизии. Гордыми лирами
Строки звенят: бронепоезд в сражении
Синими взят кирасирами.
Липы да клевер. Упала с кургана
Капля горячего олова.
Мальчик вздохнул, покачнулся и странно
Тронул ладонями голову.
Словно искал эту пулю шальную.
Вздрогнул весь. Стремя зазвякало.
В клевер упал. И на грудь неживую
Липа росою заплакала…
Схоронили ль тебя – разве знаю?
Разве знаю, где память твоя?
Где годов твоих краткую стаю
Задушила чужая земля?
Все могилы родимые стерты.
Никого, никого не найти…
Белый витязь мой, братик мой мертвый,
Ты в моей похоронен груди.
Спи спокойно! В тоске без предела,
В полыхающей болью любви,
Я несу твое детское тело,
Как евангелие из крови.
1925
 
 
*   *   *
 
Помните? Хаты да пашни.
Луг, да цветы, да река.
В небе, как белые башни,
Долго стоят облака.
Утро. Пушистое сено
Медом полно. У воды
Мельница кашляет пеной,
Пылью жемчужной руды.
Помните? Вынырнул вечер,
Неповторимый такой.
Птиц многошумное вече,
Споря, ушло на покой.
Тени ползут как улитки
В старом саду. В темноте
Липы шуршат. У калитки
Странник поет о Христе.
Помните? Ночью колеса
Ласково как-то бегут.
Месяц прищурился косо
На полувысохший пруд.
Мышь пролетела ночная.
Выплыл из темени мост,
С неба посыпалась стая
Кем-то встревоженных звезд.
1924
 
 
*   *   *
 
Пели над окнами клёны.
Ночь отгорала. Струясь
По полу, сгустком зелёным
Лунная кровь запеклась.
Ночь отгорала. В гостиной
Не зажигали огней.
Зло говорили и длинно
О прожитом и о ней.
Кто-то, чуть видимый в кресле,
Долгий закончил рассказ
Мудростью: «Женщина, если
Любит, то любит не вас».
Падали розовым градом
Искры пяти папирос.
Кто-то, смеявшийся рядом,
Бросил мне горький вопрос:
«Вы разве счастливы? Разве
Ваша любовь не в пыли?»
Снова к сочащейся язве
Душу мою поднесли.
Я улыбнулся спокойно,
Я не ответил ему, —
Ибо роптать недостойно
Мне, без конца твоему.
1925
 
 
Закат 
 
Декабрьский вечер синь и матов.
Беззвездно в горнем терему.
Таких медлительных закатов
Еще не снилось никому.
Глаза ночные сжаты плотно,
Чуть брызжет смуглый их огонь,
Как будто черные полотна
Колеблет робкая ладонь.
Поют снега. Покорной лыжей
Черчу немудрые следы.
Все строже север мой, все ближе
Столетьем скованные льды.
Бегу по сказочной поляне,
Где кроток чей-то бедный крест,
Где снег нетронутый желанней
Всех нецелованных невест.
Мне самому мой бег неведом.
Люблю бескрайности пустынь.
Цветет закат. За лыжным следом
Следит серебряная синь.
Недвижна белая громада
Снегов в узорчатой резьбе…
Вчера мне снилось, что не надо
Так много плакать о тебе…
1924
 
 
*   *   *
И смеялось когда-то, и сладко
Было жить, ни о чем не моля,
И шептала мне сказки украдкой
Наша старая няня – земля.
И любил я, и верил, и снами
Несказанными жил наяву,
И прозрачными плакал стихами
В золотую от солнца траву…
Пьяный хам, нескончаемой тризной
Затемнивший души моей синь,
Будь ты проклят и ныне, и присно,
И во веки веков, аминь!
1925
 
 
 
 
Пасхальный жених (Из «Крымского альбома») 
 
– Н-да, времячко, можно сказать. Бродишь по этому несчастному Крыму, как бездомный пес. Праздника даже негде встретить.
– Это верно, – милые наступили времена. Как говорилось в наших краях: жисть ты мотузяна и колы ж ты перерервышься!..
С сердцем швырнув изгрызанную папиросу в песок, смешанный с перламутровой массой мельчайших морских раковин, Рогов снова – в который раз? – обвел скучающими глазами тощий сквер, сбегавший к пристани однообразно-желтой дорогой.
Давно уже апрельские ночи медленно плыли над городом и тесной цепью гор; огромная скала – как вожак исполинского стада, идущего на водопой – купала в спокойных волнах черную свою голову. С моря веяло крепким, древним запахом рыболовных сетей и соли, с гор – горьким ароматом цветущего миндаля и прохладным, странно волновавшим Рогова светом апрельских звезд.
Разрывая полумглу, между чахлыми кипарисами изредка проходили люди. У некоторых из них в напряженно сжатых руках горели свечи, защищенные от ветра бумагой. Смеясь и подпрыгивая, прокатился по аллее белый шарик – маленькая девочка в пуховом пальто. Задевая за землю большим цветным фонарем, она кричала назад:
– Мама, сколей! Мама, уже в целькви колокольчик звонит!..
 
Рядом с Роговым, на широкой каменной скамье, сидел товарищ по полку Павловский, долговязый, рыжий вольноопределяющийся из семинаристов. На краю соседней скамьи темнела женская фигура. Контуры ног в светлых чулках рельефно выделялись на сером пузырчатом камне. Уже с четверть часа незнакомка неподвижно и молчаливо смотрела в море.
– В церковь пойти, что ли, – сказал Павловский, сморкаясь в красный, выданный англичанами платок (смеялись в полку над этими платками долго и зло).
– Грустно мне, брат, до чертиков. Хоть бы какой ковер-самолет появился, унес бы на земли орловские – к папаше на разговены.
 
– Жди! – желчно рассмеялся Рогов и, помолчав немного, стал мечтать в свою очередь. – Был бы я в киевщине – и горя мало. Там у нас обычай есть хороший, каждая семья в пасхальную ночь приглашает к себе бездомного. Можно было просто постучаться в первую дверь. Так-то, мол, и так-то, – приютите. И что ты думаешь? Приютили бы, обязательно бы приютили. А здесь к кому постучишься? К татарью, что ли. А русский, беженский люд сам больше по чужим дворам бродит…
Семинарист встал, потягиваясь:
– Ясно, как бублик. Ну-с, я побреду.
– Тоже – по чужим?
– А ну их! Загляну в церковь, а оттуда – в наши бараки, на боковую.
Павловский ушел, грузно передвигая ноги в тяжелых сапогах. Когда умолк мерный шорох шагов, с соседней скамьи звонким, чуть лукавым голосом спросили:
– Вы киевлянин?
Неожиданность вопроса смутила Рогова:
– Собственно говоря, я не из самого города, я из губернии…
– Это все равно, я тоже киевлянка. Хотите постучаться в нашу дверь? Мы древние обычаи помним.
– Спасибо большое, но. На скамье засмеялись.
– Никаких «но». Вы мне, землячке, бросили вызов, и я отвечаю. Дисциплина прежде всего, а потому – шагом марш! Прошу не забывать, вольноопределяющийся, что я – дочь генерала и, следовательно, нечто вроде вашего прямого начальства.
– Слушаюсь, ваше превосходительство. Однако, как на мое вторжение посмотрит генерал?
– Генерал сейчас еще на Кубани, а пойдем мы с вами к моей тетке, у которой я живу. Тетка же посмотрит только моими глазами.
– А разрешите узнать: какого они цвета? – сказал Рогов, удивленный несколько своей храбростью (очень уж остро пылали апрельские звезды).
– Темно-карие, как у шевченковской Катерыны. Удовлетворительно?
Лихо – как ему показалось – вольноопределяющийся щелкнул шпорами.
– Весьма. Но еще один вопрос…– Он подошел, уже менее лихо, к соседней скамье. – Еще вопрос: как вы отрекомендуете вашим родным столь неожиданного гостя? Одного обычая тут, пожалуй, будет мало?
Вставая, незнакомка попала в полосу света. Под белой шляпой приветливо улыбнулось хорошенькое розовое лицо.
– Очень просто: как своего жениха. Я давно шутя уверяла тетку, что у меня есть жених. Уж ради одной оригинальности таких разговен – вы, конечно, согласитесь. Домишко наш близко, два шага.
Девушка неторопливо пошла по скрипящим раковинам. Рогов следовал за ней, все еще не придя в себя в достаточной мере.
– Как все-таки это странно… – говорил впереди звонко-лукавый голос.– В церкви было душно, я вышла подышать морем. И вдруг – земляк, да еще бездомный. Да еще, оказывается, – мой жених, ха-ха… Вольноопределяющийся, шагайте быстрей. Заутреня скоро кончится. Хоть вы и наш будущий родственник, но все же неловко заставлять себя ждать.
Пройдя сквер, площадь с каким-то грузным памятником, пройдя огромную, темную теперь, витрину с маленькими флажками на карте перекопского фронта, неожиданная невеста Рогова вошла в подъезд небольшого, с плоской крышей дома. Дикий виноград покрывал его зеленой муфтой. Окна были освещены. («Тетка уже дома»… – подумал неожиданный жених.)
В передней, заставленной чемоданами, корзинами и мешками с мукой, вошедших встретила маленькая, круглая женщина с черной бородавкой на левой щеке. От нее вкусно несло куличами и гиацинтами.
Девушка громко поцеловала бородавку.
– Тетичка, вот и я. Помнишь, я говорила тебе о своем женихе. Вы все не верили с дядей. Так вот вам, полюбуйтесь – мой суженый. Ему негде разговеться. Не выгонишь?
Круглая женщина ответила почти басом:
– Уж ты без глупостей не можешь. Милости просим, конечно. Чем богаты, тем и рады. Вешалка вот здесь, за зеркалом. Вы какого полка?
– Ахтырского гусарского.
Бородавка комично запрыгала.
– Вот оно что-о-о! Недаром Наталка («Значит, мою невесту зовут Натальей»… – подумал Рогов) все о гусарах болтала. Драгуны, говорит, пакость, уланы, говорит, тоже, а гусары…
– Ей-богу же, тетичка, я этого не говорила, – сказала, краснея, Наталка, входя в столовую. Взглядом знатока Рогов бегло осмотрел пасхальный стол и остался им доволен. Несмотря
на беженские дни, тетя с бородавкой и пышных кулечей напекла, и молочного поросенка артистически подрумянила, и пасху сырную изюмом изукрасила. Недавним детством, родными краями повеяло от малороссийской колбасы, польских баб.
Из-за куличей показалась лысая, румяная, как поросенок, голова с падающими вниз казацкими усами. Усы зашевелились, проскрипел надтреснутый, добродушный говорок:
– А я, признаться, проголодался, тайком от супружницы колбаску вилкой ковырнул. Садитесь, молодой человек. Впрочем, Наталка, представь же меня будущему племяннику… – Он поднялся со стула и поклонился:
– Прошу любить и жаловать: Никита Федорович Гончаренко, бывший помещик и слуга отечеству, а ныне – недорезанный буржуй.
Смущенно щуря темные, похожие на сливы глаза, девушка засуетилась:
– Ах, да! Вот – мой дядя, дядя Ника, а это – жених мой… – На минуту Наталка замолкла, но, притворно кашлянув в маленький кулачек, добавила решительно, – мой жених, Евгений Николаевич.
 
Звали Рогова Павлом Петровичем. Он растерянно стал теребить пуговицу френча. К счастью, жест этот остался незамеченным: дядя Ника расставлял приборы, снимал с подоконника бутылки, мурлыкая вполголоса:
– Да, согрешил я, милые мои, оскоромился преждевременно.
Когда в столовую вошла хозяйка, бывший помещик заявил торжественно:
Теперь поздравим друг друга с великим праздником. Христос Воскресе, милые.
 
Он троекратно поцеловал жену, племянницу, кольнул щеку Рогова казацкими усами. Наталка звучно приложилась к теткиной бородавке, поцеловала дядю и подошла к вольноопределяющемуся, тяжело и взволнованно дыша. У Рогова даже уши залил густой, детский румянец. Для чего-то переставляя стулья, девушка, наконец, сказала:
– Я с Женей уже христовалась в церкви, дядя. Седые усы опять запрыгали:
– Что-с? Это непорядок, Наталка, и даже грех. Как старый сердцевед, чую, что неоднократно и многократно вы уже целовались, так сказать, под луной. Простите, молодой человек, но вы не были бы гусаром, ежели бы не воспользовались сим правом жениха. Скажите: целовались под луной?
– Да… – глотая слова, сказал Рогов. – Неоднократно.
– И после этого ты, Наталка, не хочешь похристоваться? Ну?
Розовая рука легла на зеленое сукно френча.
– Христос Воскресе, милый…
Этот «милый» и теплота влажных, полуоткрытых губ легким вином наполнили сердце Рогова. Он не сразу опустил руку, с дрожью упавшую на плечо девушки. Дядя захохотал:
– Вы, молодой человек, далеко пойдете… Ну-с, приступим.
Разговены прошли ласково и весело. Кто-то («А, может быть, это любовь?» – думал безусый гусар…) сбросил тяжесть междоусобных лет с этих плеч, молодых и старых. Дядя Ника, отдав должное красному вину («Молодой человек, обратите внимание: старорежимное, удельное»…), красочно вспоминал пасхальные ночи, обряды и обычаи родной киевщины. Текли по черной бородавке обильные слезы. Все темнее, прекрасней и ближе мерцали крупные сливы Наталкиных глаз.
Уже лилось в окна сиреневое молоко рассвета, когда Рогов уходил из белого домика в виноградной муфте. Наталка вышла с ним в переднюю. Дрогнула ее протянутая рука. Кружилась у гусара голова – не то от вина, не то…
– Прощайте… – сказала девушка, все еще не отпуская руки, – прощайте, пасхальный жених. Странно, целовались мы, а я даже имени вашего не знаю.
Рогов уронил фуражку, поднял ее, сказал, не узнавая своего голоса:
– Разве это надо? Разве важно? Наташа, только в мае мы уйдем на фронт. И я хотел… хотел спросить, просить вас, чтобы – не «прощайте», а – «до завтра»… Наташа, скажите, можно мне считать…
– Как все-таки странно все это… (В сливах рассыпались звезды.)
– Да, странно. Наташа, можно считать все, что было – настоящим? Невесту не только пасхальной? Чтобы все это повторилось, там – под луной?..
Через пять минут шел по пустынной улице вольноопределяющийся Рогов, чувствуя неотлетевшую еще теплоту влажных губ, уронивших так просто и нежданно это звездное слово – «люблю». Все смеялось в это раннее феодосийское утро: и сердце гусара, и близкий гул моря, и трехцветные флажки на карте в огромной витрине. И казалось Рогову, что флажки эти не угрожающе жмутся к перекопу, а широким веером хлынули вперед, заливая родную киевщину, Москву, всю Россию…
 
(Листок русской колонии. Гельсингфорс, 1927. 24 апреля. № 12).
 
Павел Иванов-Остославский
 
БЕЛЫЕ РЫЦАРИ ПЕРА: Иван Савин
Категория: Литература | Просмотров: 1723 | Источник: ostoslavskij

Похожие материалы
Всего комментариев: 14

№1 - 07.05.2013 в 00:31 Спам
Спасибо большое, Андрей и Александр за эту публикацию!

№2 - 07.05.2013 в 00:34 Спам
Павел, если кликнуть на [Ответить], то получается ветка комментариев, при этом ещё оппонент получает уведомление о том, что на его комментарий кто-то ответил.

Саша старается, он любит оформлять посты максимально аккуратно, потому что ему это доставляет истинное удовольствие. Он сам мне говорил об этом smile

№3 - 07.05.2013 в 00:47 Спам
Спасибо за техническое уточнение, Андрей! Буду знать. Александр - ему особая благодарность. Я отправил ему только что ещё фотографии по сёстрам Рагозиным и ещё одну мою работу по ним.
С уважением, Павел.

№4 - 07.05.2013 в 01:07 Спам
Александр всё внимательно читает и будет публиковать материалы. Т.к. у нас тут ещё и другие темы поднимаются (думаю, это заметно), он сам принимает решение по авторам, которые публикуются на нашем ресурсе.

№5 - 07.05.2013 в 01:11 Спам
Понятно. Буду знать. biggrin

№6 - 07.05.2013 в 01:16 Спам
А у тебя есть друзья, которых можно тоже пригласить на "Древо поэзии"? Они бы могли оставлять свои комментарии. Очень важна дискуссия.

№8 - 07.05.2013 в 01:24 Спам
Мне бы друзей моложе...

№10 - 07.05.2013 в 01:25 Спам
Друзья хороши в любом возрасте, если это действительно друзья.

№7 - 07.05.2013 в 01:22 Спам
Друзья у меня есть, только они старше меня раза в два... Интернет для них - тёмный лес... В их молодости такого не было.

№9 - 07.05.2013 в 01:24 Спам
Понятно. Но ты можешь быть их "доверенным лицом". Публикуя критические заметки, статьи и эссе друзей, которые тебя старше раза в два.

№11 - 07.05.2013 в 01:29 Спам
Хорошо. Буду находить достойные материалы, писать на них литературно-критические статьи и присылать Александру (или тебе). Достойные авторы есть, хотя их не много. У нас тут в Херсоне сложилась целая "Херсонская литературная аномалия... " Херсон считается столицей русской поэзии Украины.

№12 - 07.05.2013 в 01:48 Спам
Высылай материалы Александру.

№13 - 07.05.2013 в 11:50 Спам
Только что отправил ему материалы по Александре Крючковой - о хорошей московской поэтессе.

№14 - 07.05.2013 в 11:54 Спам
Хорошо. Он обязательно познакомиться с ними.
avatar